Статьи о Париже

Мой разноцветный Париж

Жизнь любой европейской страны сегодня немыслима без пришельцев из других, экзотических точек планеты. Даже зрелище какого-нибудь двухголового, зеленого или прозрачного пришельца, прогуливающегося по улицам Нью-Йорка, Лондона или Парижа, уже не стало бы неимоверной сенсацией. Но пока приходится удовлетворяться африканцами, кхмерами, эфиопами или андскими индейцами...

К неевропейцам в Европе уже в большей или меньшей степени привыкли. Люди, способные к широкому взгляду на действительность, понимают, что без смешения и взаимообогащения культур Европа обречена на закоснение и склероз. Всем ясно, что присутствие экзотических эмигрантов необходимо по экономическим причинам. Но если даже сами европейцы, объединенные многовековой общей культурой, не всегда способны удержаться от взаимных инвектив, то что говорить об их отношении к чужакам...

Один из самых разноцветных и разноязычных на планете городов - Париж, столица Франции, страны, искони объединенной множественными связями со всем миром, но и давшей рождение слову "шовинизм".

Представители "FN", "Национального Фронта", руководимого приятелем Вольфовича, Ле Пеном, любят писать на стенах аршинными буквами: "La France aux Francais!" ("Франция для французов!"). Борцы с национализмом снизу подписывают: "Bourgogne aux Escargots!" ("Бургундия для улиток!"). Будем надеяться, что ирония спасет мир.

Самое большое "нацменьшинство" Франции (после португальцев) - арабы, в основном из Магриба (Туниса, Алжира, Марокко), стран, на протяжении долгого времени находившихся под властью французов. По вполне понятным экономическим причинам издавна, и особенно после приобретения их странами независимости, арабы массами стремились в "метрополию".

В расхожем популярном сознании араб - это, прежде всего, лавочник из магазинчика на углу, торгующий после закрытия обычных магазинов, по ценам, естественно, более высоким, и норовящий, кроме того, обмануть вас на франк-другой. Или человек, торгующий в забегаловке "кус-кусом", жареными цыплятами, колбасками "мергез" и картошкой "фри". А также мелкий жулик, торговец наркотиками и сутенер. Презрительное название - "sale arabe", "грязное арабье", или "basane" (нечто вроде нашего "чернож...й"). Сами арабы, особенно молодежь, называют себя "beure" (в женском роде "beurette"). Это французский молодежный жаргон - "verlan", в котором слова произносятся наоборот, да еще и изменяется гласная.

Арабских лавчонок, на самом деле, множество. Торгуют они и вполне обычной французской снедью, и произведениями Магриба, и всякими мелочами типа "все за десять франков!", и кожаными изделиями, часто сомнительными, вроде фальшивого "Louis Vutton", и разнообразной ювелиркой низкого качества. А также - арабские мясницкие, где мясо приготавливается по исламским правилам. Сейчас, из-за контроля над этими лавками разных мусульманских организаций и попросту мафии, идет настоящая война. Почти каждый десятый житель страны - араб. Часть арабов придерживается предписаний Ислама.

Соответственно, оборот арабской мясной торговли колоссален. В Париже огромное количество арабских рестораций, от грязных забегаловок до роскошных, сплошь в позолоте и зеркалах, в духе "Тысячи и одной ночи" заведений, и для французов магрибская еда давно уже стала своей.

Кроме того, арабской специальностью является содержание авторемонтных мастерских и маленьких гаражей. И, разумеется, из арабской среды рекрутируются рабочие заводов. Без них "Ситроен" или "Рено" давно бы уже остановили свои конвейеры.

Почти все арабы, въезжавшие на протяжении десятилетий на землю "Шестиугольника", не имели профессиональной квалификации, корней, знакомств. А французское общество с трудом впускает в себя пришельцев. В результате, счастливчикам удавалось открыть свое дело, другие же становились чернорабочими или вставали к конвейеру. Селились либо в самых бедных, гнилых районах городов, либо в рабочих предместьях. В Париже это север города - Барбес, рядом с Монмартром, квартал Восточного Вокзала, Бельвилль, еще с начала ХIХ века известные как рассадники воровства и бандитизма. Сейчас эти районы стремительно перестраиваются, но еще остаются мрачноватые и весьма колоритные задворки вроде "Folies-Merricour", "rue de la Goutte d'Or" (улица Золотой Капли, где еще несколько лет назад трудновато было купить бутылку вина, зато с гашишем и героином, а также исламскими изданиями фундаменталистского толка было замечательно), конец рю де ля Рокетт. Это - царство лавчонок, темных сомнительных кафе с проститутками, белья, свисающего из окон, бань-хаммамов, мечетей и медресе, ютящихся в бывших мебельных мастерских, магазинчиков, набитых всевозможными изданиями Корана либо, наоборот, видео- и аудиокассетами, запретными для истинного мусульманина. Если попасть сюда в Байрам или в день конца Рамадана, то можно усомниться - находишься ли ты в получасе ходьбы от Больших бульваров?

Если эти кварталы старого Парижа (как и прилегающие к ним исторические предместья вроде Клиши, Обервилье, Баньоле или Монтрей) имеют свое очарование, то новые "города-спутники", такие, как Плэн-Сэн-Дени, Мезонс-Альфор или Аркей, его лишены напрочь. С незначительными национальными и экономическими различиями, они вполне схожи с нашими Люберцами или Мытищами. Кроме "гипермаркетов", нескольких кафе, "культурного центра", кино и множества автомастерских там, кроме блоков "экономического жилья" (HLM), в общем-то, нет ничего.

Дома - тоска. Папаня либо горбатит на фабрике, либо таскается по бюро социальной помощи, продлевая пособие по безработице и выбивая новые "allocations familiales" - "выплаты на семью". Старший брат занят тем же самым, либо сел в тюрьму, либо близок к этому. Или уже стал "каидом", то есть "паханом". Если не знать, что лица такого свойства не являются измышлением авторов французских комедий из жизни полицейских, то поверить в их реальность не легче, чем признать действительным существование московского "нового русского" с пальцами железным веером.

Алексей Хвостенко, известный поэт и певец, долго живший на Гутт д'Ор, клялся, что собственными глазами видел, как местный "каид" подъехал инспектировать улицу: сперва из темно-серого "Ягуара" с золочеными ручками выскочил черный дог с золотыми зубами; за ним на свет Божий выполз хозяин в костюме от "Кетон", сказал почтительно склонившейся пастве: "Inchallah!" - и пошел договариваться о чем-то в затхлое кафе на углу.

Для мусульманина "Иншаллах", то есть "если Бог даст", является ключевым словом. Для рациональных и прагматичных французов такой фатализм невыносим. "Sale arabe" оказывается для него паразитом, обреченным, в лучшем случае, быть регулярно битым коррумпированным полицейским. По-уличному "мент" - "флик", на "верлане" получается "кеф", а "продажный", "pourri" - "ripoux". А в безжалостной действительности не проходит года, чтобы такой вот "кеф рипу" не пристрелил черного подростка, который не вовремя куда-то побежал.

Дальше - ни к чему не ведущие разбирательства в прессе и Национальном Собрании, демонстрации "SOS Racisme" и еще большее количество граффити по поводу "Франции для французов".

Замкнутый круг. И наш "люберецкий вариант" по сравнению с этим еще достаточно мягок.

Великое исламское выражение "Иншаллах" для арабов во Франции оборачивается почему-то жизнью на обочине. Так живет почти каждый десятый - а количество врачей, адвокатов, политиков, литераторов, философов этой пропорции не соответствует. Каждый десятый - а арабские подростки в самом лучшем случае умеют кое-как говорить на уличном арабском "языке касбы" и подражают лос-анджелесским рэперам, для чего штудируют толковый словарь французского языка "Le Robert": "там много слов". Впору вспомнить Камю.

Добавить еще стоит, что смуглая курчавая масса совсем неоднородна между собой. Есть мягкие, ласковые и довольные жизнью туниссцы: еще бы, Тунис - единственная спокойная и вполне демократическая страна Магриба. Есть мрачноватые алжирцы: еще бы, эта страна, самая европеизированная в регионе, все глубже вползает в фанатическую религиозно-политическую разборку. Есть марокканцы, чтящие короля и с презрением поглядывающие на разболтанных соседей. Кроме того, имеются "харки", арабы, воевавшие в Алжире на стороне французов, ненавидимые соотечественниками и до сих пор необлагодетельствованные французским гражданством. Наконец, есть выходцы из Ливана, сторонящиеся магрибцев. В основном, это члены хороших и обеспеченных семей из благодатной долины Бекаа, бросившие свои виллы, оливковые рощи и виноградники. Для этих утонченных кардиологов и сотрудников больших агентств "Public Relations", придерживающихся, к тому же, в основном, несторианского христианства или католичества, несовершеннолетние хулиганы из Обервилье и лавочники из Барбеса соотечественниками не являются.

Есть еще упертые имамы и неграмотные "хаджи" в бурнусах и белых шапочках-"шешах", убеждающие родственников, что женщины должны закрывать лицо, а мужчины избегать общения с "неверными". Есть рыжеволосые и голубоглазые берберы,котрорых арабский мир за отдельную нацию не признает. Есть молодые раздолбаи, со своим арабским колоритом культивирующие есенинскую "чернуху": вопреки запретам пьющие алкоголь, уважающие (по-своему) женский пол и сочиняющие полублатные, полу-рок-н-ролльные песни в стиле "rai", нечто вроде смеси музыки группы "Дюна" и честного чикагского блюза, замешанной на ориентальных страданиях.

Уже десять лет назад Жак Нувель, моднейший и знаменитейший архитектор Франции, построил исполинское здание "Института Арабского мира", спонсируемого всеми нефте-эмирами. Чем занимается это заведение, сказать трудно. Заявленное в программе "стремление к интеграции разных культур", кроме устройства помпезных выставок и велеречивых конференций, никак не проявляется. А Ив Лакост, очень известный политолог, с основанием заявил: "Будущее французского общества зависит от того, за кого выйдут замуж "beurettes". Если за французов - есть шанс интеграции арабов. Если за своих же соплеменников - страна обречена на жизнь с агрессивным и замкнутым организмом внутри себя".

Не имея определенного опыта, не всегда легко отличить от араба магрибского еврея. Когда-то в Тунисе, Марокко, Алжире были огромные общины местных евреев-сефардов. Жили они бок о бок с арабами и французами-"колонами", говорили по-арабски и по-французски, чуть-чуть на иврите. В 50 - 60-е годы почти все они уехали - кто в Израиль, кто в "метрополию". К моменту их появления европейские евреи-ашкенази в подавляющем большинстве уже совершенно офранцузились - за исключением небольшой и замкнутой группы хасидов-любавичей, занятых торговлей ювелирными изделиями. Магрибские сефарды заместили собой вакантную группу в мелком портновском и кожевенном бизнесе, где раньше трудились евреи из Восточной Европы. Квартал "Sentier" - сердце одежной индустрии Франции, место, где иногда за год делались фантастические карьеры, где в подпольных мастерских трудятся иммигранты-нелегалы и где текстиль нередко служит только прикрытием для торговли наркотиками, проституции и игорного бизнеса, стал их царством. Магрибский "joupin" (бранное наименование еврея), сумевший быстро нажить состояние, - персонаж весьма красочный. Он обожает показать, что достиг успеха, что он - "quelqХun". Здесь он вполне даст фору нашим кавказцам. Благодаря этому, он - любимый герой таких анекдотов: "Симон спрашивает жену: "Ты видела новый "Порше" Натана?" - "Да, наш, по-моему, лучше". Через год он говорит:"Ты видела новый дом Натана в Нейи?" - "Да, милый, наш новый дом лучше". Через полгода он говорит: "Ты видела новую любовницу Натана?" - "Да, Симон, но наша явно лучше".

Разумеется, не всем магрибским евреям удается процвести. Многие продолжают работать на заводах или в строительной промышленности. Они очень семейственны, поддерживают родственные связи и любят селиться вместе. Один из таких островков - городишко Сарсель, недалеко от Парижа. Построен он был в 70-е годы и внешне очень смахивает на наши новостройки, только почище и поухоженнее. Почему-то половиной его населения оказались выходцы из Туниса. Из окон здесь пахнет восточными пряностями, на балконах проветриваются ковры, в кафе играет экзотическая музыка. При этом его трудно назвать гетто, в его воздухе не чувствуется тоски и обреченности арабских поселков.

Антисемитизм во Франции не очень агрессивен. Но услышать обычное "у них все схвачено..." можно довольно часто. И вправду - община магрибских евреев дает примеры сплоченности и стремительных карьер. Такие знаменитые текстильные империи, как "Naf-Naf", "Chevignon", "Bensimon", были созданы за пару лет мальчишками, начинавшими с мелкооптовой торговли кожаными куртками и свитерами на "блошином рынке". Пресловутая "The French connection", одна из самых мощных наркомафий мира, в большой степени контролировалась магрибцами. Но эта община дает пример и стремительной интеграции: не порывая с традициями, родители стремятся дать детям превосходное образование, проложить им путь в жизни. Дети мелких торговцев и портных становятся известными адвокатами, врачами, журналистами, музыкантами.

У нас бытует поговорка "не бывает еврея-дворника". Французы говорят "не бывает армянина-консьержа". Армян в Париже меньше, чем в Лос-Анджелесе и Ереване. Но не заметить их невозможно. Армянские лавочки с пряным суджуком, бастурмой и листьями для долмы. Армянские антикварные магазины. Армяне писатели и музыканты - Артюр Адамов, Анри Труайя, Анри Верней, Шарль Азнавур... Большинство французских армян - выходцы из Турции и бежали во Францию после армянских погромов. Пришлось им сперва очень несладко. Если русские эмигранты были известны как таксисты, то армяне прославились как строительные рабочие - они ведь исстари были знамениты в этом деле. Ну а потом уже у всех жизнь складывалась по-разному. Обычно внук армянского беженца уже не говорит на языке, но сохраняет принадлежность к армяно-григорианской церкви (даже если он неверующий), мечтает съездить посмотреть на Арарат и обожает перечислять знаменитых армян Франции. От него вы узнаете, что писатель Эдмон Ростан был внуком наполеоновского "мамлюка" Рустама, вовсе не турка, а армянина, а Мюрат, маршал Франции и король Неаполитанский, и сам был карабахским армянином.

Часто можно услышать: "Париж совсем почернел". Что же, правда, лет 50 назад, наверно, африканцы здесь еще были редкостью и либо служили в зуавских полках, либо танцевали в мюзик-холлах. Теперь они - везде. В Париже есть улицы - опять же, недалеко от Барбеса - где в овощных лавках торгуют совершенно неведомыми плодами, в одежных магазинах - ярчайшими платьями и "бубу", а в парикмахерских занимаются тем, что выпрямляют закрученные мелкой спиралью волосы или наоборот, свивают их в сотни замысловатых косичек. Люди здесь говорят с певучим грудным произношением, едят свою особенную пищу и придерживаются обычаев и культов, зачастую совершенно непонятных для европейца.

Африканцы отличаются от французов куда больше, чем арабы. И привлекают к себе еще большее внимание ксенофобов. С арабом еще понятно: жулик, бездельник. А африканец - вообще неясно, что у него в голове. Он и по-французски-то говорит еле-еле. Одно слово - "tronc" - "чурка".

Но "африканцев вообще" не бывает. Это - выходцы из разных стран, принадлежащие к разным народностям и племенам, говорящие на сотне языков, исповедающие ислам, христианство в разных видах, язычники. Это и люди, превосходно образованные, и те, кто не может написать свое имя. Однажды я видел на почте, как пожилой африканец, одетый в рабочий комбинезон, отправлял денежный перевод на родину - в графе для подписи он долго и старательно выводил какой-то замысловатый геральдический знак. Самое замечательное, что почтовый служащий преспокойно принял этот документ. В другой раз я видел в метро человека, только что, видимо, прибывшего в Париж: в руке у него был фибровый чемодан с железными уголками, облачен он был в кримпленовый костюм с широчайшими лацканами и клешеными брюками, на плечи же была наброшена роскошная леопардовая шкура. Это явно был какой-то важный африканский жрец или царек - только персоны такого значения имеют право носить шкуру леопарда.

Для французских властей африканцы часто становятся источником трудноразрешимых проблем. Как разобраться в степенях родства у людей, для которых все члены клана - родственники, и, соответственно, претендуют на право въезда во Францию "для воссоединения семьи"? Что делать, если для африканцев, принадлежащих к определенному племени, высочайшим авторитетом является вовсе не государственный чиновник или полицейский, а старейшина, вождь, который при этом может быть мусорщиком? Что делать с полигамией? Как, наконец, относиться к бытующему у некоторых народностей обычаю эксцизии (вырезанию клитора у девушек)? Почему они не могут этого делать, если арабам и евреям совершать обрезание разрешается?

В отличие от американских черных, французские африканцы - особенно в первом поколении - чувствуют себя приезжими. Черный расизм почти не существует. Но не рекомендуется называть африканца "negre" - это слово бранное. И молодой человек, родившийся на земле Франции и проживший здесь большую часть своей жизни, вполне может вам за это попортить физиономию. Говорить следует "noir", "черный". Молодежь же предпочитает называть себя "блэк" - или, на "верлане", "кеби".

Несмотря на пресловутый рационализм, французы очень склонны к всевозможному колдовству и суевериям. "Черные" с успехом удовлетворяют их запросы. Для многих из них традиционные обряды и верования священны. Но за деньги они с удовольствием морочат головы коренным французам. В Париже обитают тысячи африканских колдунов и прорицателей, в газетах, в рубриках объявлений рекламы "gri-gri" состязаются по обилию с рекламой более материальных и обычных услуг. "Марабуты", афро-мусульманские чародеи, советуют, на какую лошадь поставить в тотализаторе, привораживают неверных супругов, лечат от СПИДа. Колдуны из тропической Африки тычут гвозди в ритуальных куколок и химичат со снадобьями, в которые входят сушеные жабы и волосы самоубийцы.

Как бы ни шипели французские националисты на "чурок", страна уж никак не обойдется без мусорщиков, строительных рабочих и шоферов с Черного Континента. Как и без африканцев, занятых в области моды, шоу-бизнеса и музыки. Куда бы она делась без черных красоток, рекламирующих шедевры haute couture? Разве удалось бы продавать миллионы пластинок без музыкантов вроде Юсуфа Ндуру или Секу Туре (этот великолепный певец является, к тому же, настоящим "гриотом", то есть жрецом-сказителем, почитаемым своими компатриотами из Мали как высший авторитет и мудрец)?

Отдельная категория - черные с Антильских островов, Гваделупы и Мартиники. Их, в сущности, и нельзя отнести к не-французам; более того, себя они зачастую чувствуют большими французами, чем жители Парижа в пятом поколении. Острова пользуются статусом "заморских департаментов", то есть перелететь Атлантику в официальном смысле то же самое, что пересечь "Периферийный бульвар" (парижскую МКАД) и очутиться, к примеру, в департаменте "Сена - Сен-Дени". На выборах антильцы довольно часто голосуют за правых политиков. Именно среди них иногда встречается "черный расизм": бывает, что антильскую девушку родственники осуждают за то, что она встречается с белым парнем. Относительно африканских черных антильцы, случается, говорят: "Они же дикари, им никогда не стать настоящими французами". При этом между собой они общаются на креольском языке, почти непонятном для французов. У них своя, очень специфическая (и вкусная) кухня и своя музыка, "зук".

А теперь обратимся к выходцам с Дальнего Востока, самым экзотическим и загадочным "нацменам" Франции. Два парижских "чайна-тауна", конечно, по размеру нельзя сравнить с нью-йоркскими "китай-городами". Тем не менее, это совершенно особый мир.

Один осколок "Поднебесной" находится в районе Place d'Italie и, не зная об этом, его легко можно не заметить. Он скрыт в задних дворах и огромных подземных пространствах квартала, застроенного многоэтажками в конце 70-х - начале 80-х годов. Это сотни лавок, супермаркетов, ресторанов, магазинчиков, конфуцианских и буддийских молелен. Второй, меньший по объему, но более заметный, приютился на склонах Бютт де Шомон, в районе Бельвилль, где Дальний Восток сосуществует с Магрибом. Кроме них, в пригороде Парижа Марн-ля-Валле имеется огромный торгово-общественный центр "Chinagora", а в самом центре, недалеко от Бобура, в узеньких улочках Марэ (Болота), которые были раньше заселены парижской шпаной (именно здесь находится печально знаменитая "улица Добродетелей"), потом мелкими арабскими и еврейскими торговцами, спрятался микроскопический чайна-таун, заселенный представителями южнокитайской национальности "вэй". Они по каким-то причинам держатся очень замкнуто и с другими китайцами не общаются. Китайские рестораны и магазины рассеяны по всему Парижу.

Известно, что для китайцев все "длинноносые" европейцы на одно лицо. Французу же трудно отличить одного китайца от другого. И от вьетнамца, корейца, лаосца, кхмера. Никто во Франции не может точно сказать, сколько китайцев в действительности живет в стране. Сегодня в полицию стараются рекрутировать французов азиатского происхождения - им все-таки легче разобраться, является ли мьсе Лао тем, за кого себя выдает.

Несколько лет назад по Парижу пополз чудовищный слух: нельзя ходить в китайские рестораны, там могут накормить "чоп сюэй" из человеческого мяса. Слух этот распустил один ушлый журналист, высказав следующее предположение. Акты гражданского состояния показывают, что у китайцев, проживающих во Франции, практически нет смертности. У всех других народов - есть, а китайцы живут вечно. Всем было, естественно, понятно, что умирают китайцы, как и все прочие, просто на документы "выбывшего" в лучший мир китайца приезжает очередной нелегальный иммигрант. Вопрос: куда деваются трупы? Журналист предложил простой ответ.

Вообще все, что связано с китайцами и другими азиатами, покрыто тайной и наслоением нелепых слухов. Ходят рассказы о подвигах "триад", о подпольных игорных домах с миллиоными ставками, о фантастических суммах, циркулирующих в теневой экономике, контролируемой китайцами. Известны "короли" китайской мафии, но никаких улик против них не имеется. Китайцы на вопросы журналистов о мафии лучезарно улыбаются: "Мы же не итальянцы!"

Китайцам присущ почти религиозный культ успеха и богатства. Их трудоспособность вошла в поговорку. Текстильно-одежная промышленность - одна из основ французской экономики. И она потихоньку переходит в руки китайцев. Уже упомянутый "Сантье" перестает быть вотчиной евреев, которые сложили оружие перед "муравьями". На легальных, полулегальных и просто подпольных швейных фабриках китайские рабочие трудятся по 12 - 14 часов в день. Они стараются пить как можно меньше воды, чтобы реже отрываться от машины. Они ограничивают себя во всем, лишь бы скопить капитал. Но уж если они устраивают праздник - небеса ходят ходуном. Однажды мне повезло: я наблюдал китайскую свадьбу в знаменитом бельвилльском ресторане "Нюнювиль". Гости плясали на столах, пели, кидали пачки денег на поднос новобрачных, дрались и мирились.

К азиатам французы относятся с опаской. До сих пор сказывается недолеченный "индокитайский синдром". Но с восхищением наблюдают, как быстро азиаты, решившие выйти из тени, интегрируются во французское общество. Как, не теряя корней, приобретают качества, любезные галльскому сердцу - стиль, умение жить, тонкость обращения. Последняя жена последнего французского национального героя Сержа Гинзбурга, Бамбу, полу-вьетнамка, полу-немка (с обеих сторон голубых кровей) по популярности среди читателей бульварных газет не уступает Стефании Монакской и Катрин Денев.

И без китайской кухни француз больше обойтись не может. Несмотря на опасность съесть китайского дедушку. Большинство французов уже научилось обращаться с палочками, а многие понимают разницу между кухней Кантона, "мандаринской", пекинской кухней и кулинарными традициями Индокитая.

В Париже имеется небольшая, но заметная японская община, состоящая в основном из банковских служащих и работников страховых компаний, занятая скупкой всего французского добра, какое удается скупить. А также небольшое количество студентов и художественной богемы. И такие культовые фигуры французской цивилизации, как Кэнзо, Иссе Мияке и основатели фирмы "Comme les garcons".

К японцам французы питают почти суеверный ужас: они боятся, что "жапы" скупят весь Париж, а что будут с ним делать - неизвестно. Но радуются, когда эти "странные насекомые", как выразилась премьер-министр Франции Эдит Крессон, бодро тратят свои немеренные йены на произведения французского гения, вроде платков "Эрмес".

Сами японцы, кроме офранцузившихся постоянных жителей страны, обычно неважно изъясняются по-французски, продукты покупают в немногочисленных дорогих японских магазинах, обедают в дорогих японских ресторанах на улице Сент-Анн, вблизи Оперы, там, где находится большинство офисов японских компаний.

Постоянный адрес статьи

Париж, серая роза Европы

Париж — самый посещаемый город в мире. Каждый год в него приезжает больше туристов, чем в Рим, Афины или Лондон. И причина тому не только Лувр, Версаль и Орсе. Люди едут сюда за сантиментами. Потому что Париж — это «город влюбленных» и «праздник, который всегда с тобой».
Торговцы водой

Герб Парижа — кораблик, сражающийся с волнами. Девиз — Fluctuat nec mergitur, в переводе с латыни — «Плавает, но не тонет».

Но почему кораблик, ведь Париж расположился далеко от моря? Дело в том, что он лежит на пересечении двух древних торговых путей.

Один — сухопутный, с севера на юг. Другой — водный, по Сене, с востока на запад, к Атлантике. Переправой через Сену в старину заправляла гильдия лодочников, «торговцев водой», и их доходы были важной статьей благосостояния города. Вот Париж и плавает поныне в бурных водах истории.

Город нельзя понять, не окунувшись хоть чуть-чуть в его историю. А история у Парижа не детская. Первые достоверные воспоминания о нем восходят к середине I века до н.э. Тогда он назывался Лютецией и был главным поселением галльского племени паризиев. Затем здесь обосновываются римляне, и центр города переносят с острова Сите на склоны теперешнего холма Св. Женевьевы, покровительницы Парижа, на левый берег Сены. От римлян, как и везде, остались руины амфитеатра и бань. В IV веке, после вторжений германских племен, город получает имя Париж. В 451 году Аттила во главе гунн-ских полчищ чуть не захватывает его, но молитвы Св. Женевьевы рассеивают язычников. Потом Париж становится одним из центров империи Каролингов, с десятого века он — столица Капетингов. Париж видел дни расцвета и упадка, бунты и пожары. Он видел очень многое: толпы крестоносцев, отправлявшихся отсюда в Палестину, Варфоломеевскую ночь, Революцию и террор, блеск Наполеона и его поражение, Коммуну и многое, многое другое. История этого города — это история мира.
Шипы и тычинки

Но город нельзя понять, не зная его географии. Совершенно естественно, что первые поселенцы угнездились на небольшом островке, который потом назовут Сите. Его можно считать историческим центром города: здесь был построен первый замок и здесь возвели главный храм, Собор Парижской богоматери.

Лежит город в котловине, среди которой поднимаются известняковые холмы (главных — пять), и на них уже в глубокой древности тоже возникали поселения. В результате Париж никогда не был единым городом, он искони являлся гроздью поселков с разным укладом жизни. У него нет центра; если вы спросите парижанина: «Как пройти в центр?" — он недоуменно посмотрит на вас.

Русский поэт Максимилиан Волошин, проживший здесь несколько лет, назвал Париж «серой розой». Это очень точное определение. Город красив, как пышная роза, но основной его цвет — серый. Большинство зданий построено из местного сероватого камня. В Париже очень странный свет, он все время меняется, и эта серая роза играет, как перламутр, окрашиваясь то в желтоватые, то в розовые, то в голубые тона. Волошинские слова, впрочем, справедливы еще и вот почему: административный план города тоже похож на розу. Париж разделен на двадцать аррондисманов — округов. Первый лежит на острове Сите, остальные следуют по спирали, разворачиваясь, как лепестки, по часовой стрелке. Новичка непременно удивит, что 3-й округ граничит с 10-м, а 15-й — с 6-м. От изумления легко избавиться, вспомнив о том, что город похож на цветок. Тогда и ориентироваться будет легче.

У этой розы есть свои тычинки и шипы. Один аррондисман не похож на другой. Парижанин может многое сказать о том, кто вы такой, узнав ваш домашний или рабочий адрес. Более того, по произношению или манере поведения он безошибочно определит состоятельного буржуа из 16-го округа, богемного жителя 11-го, интеллектуала из 6-го или крупного чиновника из 5-го.
Берег левый, берег правый

Все города, находящиеся на берегах значительных рек, немного похожи. Перед ними непременно встает проблема правого и левого берега. Берега время от времени меняются ролями. При римлянах важнейшей частью города был левый берег, rive gauche. В средневековье активная жизнь переместилась на другую сторону, на rive droite. Здесь короли начали возводить Лувр, свою резиденцию. Здесь знать строила свои великолепные дворцы и особняки. Но во второй половине XVII века «король-солнце» Людовик XIV обосновывается за городом, в Версале, и правый берег пустеет. К началу Великой французской революции Лувр и Пале-Руаяль превращаются в зловонные трущобы, заселенные всяческой швалью. А прилегающие кварталы теряют аристократический блеск и становятся цитаделью мелких финансистов, ремесленников и торговцев. До 70-х годов этого века когда-то роскошный квартал Marais («Болото») оставался истинным болотом: дворцы превратились в людские муравейники, в бывших бальных залах обосновались убогие фабрички. В наше время на правом берегу, в районе Сантье, расположился огромный торговый центр, откуда самая последняя французская мода попадает на прилавки российских магазинов.

Зато в XVIII веке расцветает левый берег. Аристократы и богачи обустраивают новенькие hotels prives, городские усадьбы, в предместье Сен-Жермен, на улице Гренель, вокруг Одеона, рядом с Люксембургским садом и Марсовым полем.

Так продолжается довольно долго. Но в правление Наполеона III барон Осман революционно изменяет вид Парижа и особенно правого берега. На месте гнилых домишек и темных проулков он устраивает огромные площади, соединенные магистральными Большими бульварами. Вдоль них строятся дорогие доходные дома и особняки. У левого берега начинаются трудные времена. К началу ХХ века кварталы Сорбонны, Сен-Жермен и Монпарнас превратились в среду обитания средней буржуазии и интеллектуально-богемной публики. Кто-то здесь уныло подсчитывал выручку, кто-то в кафе La Rotonde, Deux Magots и Coupole разрабатывал планы революционного переустройства мира. В маленьких боковых улочках в недорогих гостиницах жили Генри Миллер, Эрнест Хемингуэй и Владимир Маяков-ский. В бывшей мастерской Эйфеля, круглом здании под названием La Ruche («Улей»), роились великие в будущем художники. Густела русская речь: Серебрякова, Ремизов, Гончарова, Бердяев, Бенуа жили в этих краях.

Апофеозом левого берега в этом веке оказались 60-е. Сен-Жермен стал чрезмерно концентрированным и взрыво-опасным местом. Сартру и Камю достаточно было шаг ступить от собственной двери на Сен-Сюльпис до издательства там же. В подвальных клубах щебетал и каркал в саксофон «Птица» Чарли Паркер. Его слушал Кортасар, а учился у него тому, как шансон переделать в собственную противоположность, Серж Гэнсбур. В мае 68-го грохнуло. А после этой майской революции левый берег снова задремал.

Президент Помпиду в 70-е затеял реконструкцию правого берега. Началось со строительства футуристического культурного центра Бобур, потом пошла реставрация протухшего «Болота» и прилегающих кварталов. Сперва туда (недвижимость была дешевой) ринулись свободные художники и прочие лица без определенных профессий. Потом — бутики, галереи и просто предприниматели. Энергия была столь мощной, что затронула совсем уже пролетарский район Сент-Антуан и Бастилию. Здесь двести лет сидели мебельщики. Ligne Rosset и Ikea их разорили вконец, им на смену пришли восходящие звезды современного искусства и шоу-бизнеса.

Но теперь стрелка лево-правого компаса вновь шатнулась за Сену. Rive gauche просыпается. А понять Париж можно, только без конца путая правую и левую руки.
Не щадите подметки!

Это город, по которому надо ходить пешком. Не только потому, что Париж «внутри стен», то есть в пределах своей официальной границы, окольцованной Периферийным бульваром, не намного больше Москвы внутри Садового кольца. Дело в том, что позволить себе ездить по этому городу на автомобиле или метро может только тот, кто долго в нем прожил. Он его красоту уже знает. Но если вы сюда приехали — надо идти. Желательно, уразумев «теорию розы» и руководствуясь планом города. Иначе вы заблудитесь в его лабиринте.

Маршрутов — множество. Если у меня день-два, то… Неужели пробежаться по оси Лувр — Риволи — Елисейские поля? Это грустно. На «Шанзелизе» делать вообще нечего — то же самое, что прогуливаться по Новому Арбату. Можно посидеть на лавочке в саду Тюильри или в Люксембургском. Можно потратить все время на музеи или на знаменитые магазины. Можно таскаться по проторенным туристским маршрутам: площадь Вогезов (она чудесна, особенно когда цветут каштаны) — Нотр-Дам — Латинский квартал — Инвалиды — Большие бульвары.

Расскажу про себя. Если я — ненавистник Парижа, но почему-то здесь оказался, тут же отправлюсь на западную окраину, в район Дефанс, «Оборона»: здесь французы, впав в комплекс неполноценности, решили доказать всему миру, что они не лыком шиты, и построили, к счастью, маленький, но вполне уродливый «Манхэттен». С теми же целями можно поехать на север, в 19-й округ, в райончик Ла-Вилетт. Если я Парижу не чужд и насмотрелся французского кино 70-х, то пойду на набережные канала Сен-Мартен и в гавань Бастилии. Там, разглядывая яхты и катера с флагами всевозможных стран, так мило думать, что ты не в Париже, а где-то на берегу моря.
Возвышенное

Но я, в Париж попав не впервые, начну с холмов. Во-первых, забравшись наверх, я чувствую облегчение: город внизу, усилия не тщетны. Во-вторых, недаром парижане так гордятся своими возвышенностями. Таковых, как уже сказано, пять, и называют парижане их не холмами, а buttes. Это женская форма слова but, «цель», а еще «бютт» на парижском наречии зовется женская грудь.

Самая знаменитая из целей, конечно, butte Montmartre, возвышающаяся над левым берегом. О происхождении ее названия до сих пор спорят. Одни утверждают, что оно идет от латинского слова martirus, «мученик», другие настаивают, что там было языческое святилище бога Марса. Начать восхождение надо по улице Св. Дионисия (rue St. Denis). Зловредные римляне отрубили ему голову на острове Сите, после чего Святой, взяв ее под мышку, отправился на север по этой самой улице. Сейчас рю Сен-Дени особенно по-пулярна среди туристов потому, что на каждом втором ее метре стоят, показывая свои прелести, жрицы любви разного цвета кожи. Представляется, что зарплату им платят не клиенты, а туристическое управление Парижа. Их фотографируют, но в контакт с девицами не вступают. Во всяком случае, мне ни разу не доводилось это видеть.

Поднявшись выше, упрусь в площадь Пигаль. Здесь много секс-шопов, ресторанов с плохой кухней, японцев, американцев и наших соотечественников. Далее подъем становится круче. А каково было Св. Дионисию, тогда ведь ни фуникулера, ни знаменитой лестницы не было? Неудивительно, что на верхушке бютт Монмартр он решил передохнуть и положил голову на землю. На месте, куда пролилось несколько капель крови, потом построили тортообразный собор Сакре-Кер. Сейчас вокруг него жуткое туристическое торжище, и оставаться я там долго не буду. Передохну, и все. Потому что не хочу быстро возненавидеть любимую Эдит Пиаф с La Vie en Rose, несущейся из ста динамиков сразу, стать расистом из-за приставучих африканцев, торгующих сувенирами, и пожалеть, что снова в Париже. Но если погода ясная, то мучения оправдываются: город виден как на ладони.

Святой Дионисий, отдохнув, пошел дальше, еще двадцать километров на север, в городок Сен-Дени, где и упокоился. Мне пока туда не надо. Надо свернуть с туристских троп и походить по Монмартру, по его тихим улочкам. Здесь до сих пор жив дух начала века. Нет, Аполлинера, Пикассо и Модильяни я встретить не рассчитываю. Но атмосфера почти деревенская, а в местных маленьких бистро рядом с улицами Троих Братьев, Дюрантен и площадью Аббатисс завсегдатаи на меня не посмотрят косо, если я свой «pastis», анисовую водку, хлопну, не разбавив водой. Это, конечно, неправильно, но Жак или Бернар поймут, что «русскофф» это себе может позволить.

Спуститься с Монмартра надо на восток, пройти по вполне сценичным африканским районам возле улицы Золотой капли, миновать район Северного вокзала, выйти в кипящий вечным праздником «франарабский» Бельвиль — и подняться на бютт Шомон. Как чудесен этот маршрут, скрытый от несчастных жертв туристической индустрии! Шомон чуть ниже Монмартра, но не менее интересна. Когда-то здесь были каменоломни, потом на их месте устроили очень красивый и мало кому из посетителей Парижа известный парк. А вот знающие парижане приходят именно сюда. Виды замечательные, прохлада, свежий воздух. Тихие и очень комфортабельные кафе вокруг. А для по-настоящему любопытного приезжего — шанс увидеть Париж 30-х годов. Здесь все всех знают, но с чужаком вежливо здороваются. И с удовольствием советуют, как отсюда выбраться на метро. Здешняя линия — сама по себе аттракцион. Разобраться даже при помощи плана, как циркулируют поезда между станциями Buttes-Chaumont, Botzaris, Place des Fetes и Danube, не под силу и опытному туристу. Наверное, жители бютт Шомон специально проложили к себе такое метро, чтобы лишние не приезжали и чтобы было больше кислорода. Спроси меня, куда влечет мое сердце в моменты, когда Париж мне необходим, как глоток воздуха? На Butte Chaumont.

«Взяв» метро, выйду на станции Maubert-Mutualite и поднимусь по склону Горы Святой Женевьевы. Из всех buttes эта самая низенькая и покатая, но ни у одного парижанина язык не поднимется ее назвать «бютт». Нет, это Montagne Sainte Genevieve, гора — и все тут. На этой вполне московского роста горе есть и Пантеон, и древняя церковь Св. Степана на Горе (церкви Св. Женевьевы почему-то нет), и замечательные здания юридического факультета Сорбонны, и пыльный магазинчик YMCA-Press, где месье Никита Струве торгует Солженицыным и мыслями о будущем России. А также есть перекресток бульваров Сен-Жермен и Сен-Мишель. Это чуть ниже, в долине на юго-западе. Там, окунувшись в людскую чащу, я отдышусь от переживаний. И накоплю, выпив кофе, кальвадоса или стаканчик «Кот дю Рон», силы для следующего восхождения. Цель — Монпарнас.

Эта бютт хоть и высока, но незаметна. Естественно, сюда школяры из Сорбонны убегали когда-то с занятий, запасшись кувшином-другим вина. Прятались в кустах от всевидящего взора профессоров, читали скабрезные латинские стишки собственного сочинения, мечтали о славе Вергилия, Апулея или, на худой конец, срамника и современника Бокациуса. Грезили, допив вино, что они на вершине горы Парнас. Ныне парижская парнасская гора и холмом-то не выглядит. И кустов нет. Все нивелировано, застроено, заглажено. Но жовиальность студентов былых времен прорывается сквозь плотную ткань жизни. Только не поднимайтесь, прошу, на верхушку «Башни Монпарнас» — оттуда сквозь бензинную гарь видно исключительно Эйфелеву башню и Сакре-Кер. Нет, с Парнасского холма надо смотреть снизу вверх. Например, пристроившись на террасе одного из захудалых баров, каких много на rue de la Gaiete, «улице Радости».

И, наконец, последняя цель моего «альпинизма» в Париже — это butte aux Cailles, «Перепелиный холм». От Монпарнаса сюда пойду пешком (не нырять же в метро, не трястись на автобусе). Спущусь по авеню Пор-Рояль, медленно поднимусь от площади Италии, обоняя запахи многочисленных китайских рестораций. И — вверх по улице с дурацким названием Бобилло. Я на месте.

Перепела здесь давно перевелись и больше не оглашают окрестности своим несуразным щебетом и похрюкиванием. Но главное место этой возвышенности называется «площадь имени Поля Верлена», что совершенно правильно. Только здесь в Париже можно окончательно понять, что такое французская поэзия. Вокруг — безмолвие. Иногда пробурчит автомотор или пронесется с треском заблудший мотоциклист. Площадь Верлена обрамляют пятнистые платаны, по небу с Атлантики тянутся влажные облака, старички играют в скверике в «петанк»: гоняют по только им ясным правилам металлические шары. А потом заходят в заведение на углу, в Chez Joe. Мне туда тоже надо. Не оттого, что горло пересохло после восхождения, но и нельзя миновать этот музей провинциальной парижской жизни. Еще несколько лет назад его хозяином был знаменитый в прошлом боксер-тяжеловес польского происхождения Joseph Starzynsky. На стенах висят фотографии его славных боев, под потолком пылятся перчатки, старички, отмыв руки после игры, пьют свой пастис и обсуждают политику. А также кто умер, кто родился.

У вас всего один день в Париже? Потратьте его, ей-богу, на Перепелиный холм. После этого серая роза с Лувром, Galeries Lafayette, Оперой, рю Сент-Оноре, супермаркетами, ресторанами и прогулочными катерами по Сене откроется для вас, как для желанного садовника. Поверьте бывалому русскому парижанину, засушивавшему этот цветок, сдувавшему с него пыль и вечно изумлявшемуся: почему же он вечно живой?
Виктор Демакин

Постоянный адрес статьи

Find more videos like this on How to survive